Джон Донн


ПОЕДИНОК СО СМЕРТЬЮ




















John Donne. Death’s Duel.

The Complete Poetry and Selected Prose of John Donne. N.Y., 1941, p. 390–427.


Английский текст в интернете:

http://www.upword.com/donne/deaths-duel.html


© Н. Н. Казанский, А. И. Янковский

Перевод, предисловие, комментарии.

Опубликовано в журнале «Звезда» , 8/1999.

2008 – с исправлениями.


ОТ ПЕРЕВОДЧИКОВ



Смерти нет — это всем известно.

Анна Ахматова


«А что есть?» — На этот вопрос все отвечают по-разному. Текст, ко­то­рый предлагается читателю, отвечает на него однозначно и просто: то же, что и было. От этого неуютно и холодно: смерть в утробе и смерть при пе­реходе от отрочества к юности — как это странно и каким кажется темным и неуместным, пока не находишь того решения, которое казалось таким диким вначале: не смерть, а преодоление; не подчинение смерти, а борение со смертью, не пассивное подчинение предуготованному, а актив­ное ему спо­спешествование и приуготовление себя.

Детство проходит и проходит юность — и то и другое было преду­го­то­влением к зрелым годам, которые в свою очередь предельны, как конечен и сам человеческий век. Преодоление себя в момент перехода, подчинение внешним обстоятельствам и борьба со смертью как со злом — со злом в самом себе и вовне — вот та точка зрения, которую увидит читатель.

Донн стоит на единстве Таинства настолько, что для него нет про­пасти между таинствами, связанными с рождением, крещением, браком, и со смертью, которая в нашей культуре так далеко отнесена в сторону, что мы сто­ро­ним­ся этих картин — суеверный ужас перед смертью и ее прояв­лениями мучит как атеистическую часть нашего общества, так и верующую.

И независимо от своих религиозных убеждений читатель найдет, над чем подумать и задуматься, чему ужаснуться и чем утешиться. Таков этот текст — простой (по видимой форме) и сложный (в не сразу видимых ас­со­циациях), и такова его поэтика, что он мощно вторгается в душу и ходом ло­гичного рассуждения и всей системой образов.

Не идиллическое сельское кладбище, не «любовь к родному пе­пе­лищу, любовь к отеческим гробам», а содержимое этих гробов — где тут поэзия ? Донн ее находит, перейдя от внешнего к глубинному — но уже мета-фи­зи­че­скому, — что объединяет переход в мир сей, периоды че­ло­веческой жизни, кончая старением, и уход из мира сего.

Метафизическое необходимо как объединяющее начало, в котором нейтрализуется оппозиция жизнь : смерть, причем за жизнью сохраняется толь­ко значение «жизни вечной», земная жизнь воспринимается как по­сто­ян­ная смерть, — именно смерть, а не умирание, хотя иногда один образ по­дан Донном через другой.

Слишком животрепещущие вопросы, слишком открыт тот нерв рас­суждения, отвлеченная грубоватость которого может шокировать: как это, о моей жизни чуть не словами медицинского учебника. Это неприлично и грубо. Текст может остановить непонятностями — почему я, современный эман­сипированный человек, должен помнить наизусть Писание ? Пере­вод­чики постарались в меру своих сил убрать диспропорцию знаний XVI– XVII вв. и XX века; отчасти об этом позаботился М. А. Булгаков, так что последние дни Христа будут достаточно известны читателю.

Что до «грубости», о которой сказано выше, — она от эпохи и че­ло­века эпохи. Шекспир тоже не без грубости. Переводчики не ставили себе цель ее сгладить. Обращение на «ты», пронизывающее текст, у Донна еще не «ты и вы, смешавшиеся в you», а показатель дискретной мно­же­ствен­ности адресатов — от короля (и ему «ты») до Тебя, читатель. И это грубое «ты» коробит, а рядом стоящее «соблаговолите взять в рассуждение» вы­гля­дит фиглярством. Оно им не было. Таков был стиль эпохи, позволявшей та­кого рода совмещения; таков был этикет, многажды сменившийся с 1631 года, не совпадающий с принятым у нас речевым этикетом и с при­нятой у нас риторикой, в том виде, в которой ее первые ростки воз­рож­даются — пока в отдельно взятых школах отдельных городов.

Русская риторика, возникнув под влиянием византийских образцов, отличалась от английской во все периоды. Ее осмысление на основе латин­ских риторик, предпринятое в XVIII в., возможно, в какой-то степени соз­да­ло почву для сближения. Но английские образ­цы продолжали оставаться по дру­гую сторону границы.

Ориентация конца XVIII века на французское красноречие — точное, тонкое и пышное — могла вызвать улыбку следующего века («отменно тон­ко и умно, что нынче кажется смешно» — у Пушкина), но критика велась с риторических позиций тоже скорее галломанских, чем англоманских. Крас­но­речие Аглицкого клоба в Москве нам известно плохо, англоманы Пуш­ки­на и Толстого, перейдя на английский язык, не меняют своего характера, со­хра­няя природный или модный в России стиль поведения, но никак не меняя его на точный стиль английской формулировки мысли.

Английская риторика вызывала интерес деловитостью, сжатостью речи, конкретностью. Этот интерес прослеживается в описаниях русских пу­те­шественников как XVIII, так и XIX вв. — у Карамзина («Письма рус­ско­го путешественника»), Гончарова («Фрегат "Паллада"»), Станю­ко­ви­ча («Пу­те­ше­ствие на "Коршу­не"»). Интерес, но не подражание. Даже В. П. Пет­ров, ко­торый учился в Англии, ничем не выдает свое знакомство с английским красноречием в своих одах.

Только к 60-ым и 70-ым гг. XIX в., когда идеи создания своего Парла­мен­­та начи­нают давать какую-то надежду в обществе, после отмены кре­пост­ного пра­ва и введения суда присяжных на английский манер, начинают раз­да­вать­ся голо­са в пользу английского красноречия (ориен­тация на анг­лий­ское вос­приятие истории — Гиббон и Маколей как «вла­сти­тели дум» 60-х – 70-х гг.), но они оказались недостаточными для смены обще­го сти­ля, и в са­мом деле огра­ни­чились более историей, чем философией. Подчеркивался английский практицизм:

«Когда конструируется образ чужого народа, то нередко акцен­тиру­ют­ся именно непохожие, контрастирующие черты. При этом истинный об­раз упрощается, превращается в схему. Примером может служить пред­став­ление об английской цивилизации как "вещественной", как воплощении "ма­­­териализма" в противовес русской — как цивилизации прежде всего ду­хов­ной, отодвигающей материальные заботы на второй план. Эта схема заставляла русских наблюдателей не замечать многих достижений ан­глий­ской духовной жизни и культуры».1

Не изменили по­л­о­жения ни бесконечные переводы с английского в «Современнике» вре­мен Чер­­­ны­шев­ско­го, ни проникнутые английским ду­хом произведения Ан­нен­ко­ва и Дру­жи­нина. Во всем этом легче проследить политическую ори­ен­та­цию на ан­глий­скую систему управления, чем на ан­глий­скую риторику.

Английский язык как язык русского двора не успел оказать влияния на об­щество, а послереволюционная ориентация на американскую техно­кра­­ти­ческую риторику, неотделимую от своих английских корней, исклю­ча­ла фи­лософско-религиозное направление.

Церковное красноречие в России изучено плохо: не разобраны и не опуб­ликованы сохраненные проповеди царям в дворцовой церкви Эрми­тажа,2 первые, хотя и важные шаги, сделаны в определении взаимовлияния церковного и светского в литературе XIX в.,3 — одно можно сказать со всей определенностью: церковное красноречие и английское красноречие почти не пересекались. Их различие и несовпадение в самом простом создавало для переводчиков немало трудностей.

Трудности на уровне риторических фигур преодолевались сравни­тель­но легко, летящую в цель пронзительность мысли было передать слож­нее; вплетение конкретной детали давалось труднее всего. Проповедь Дон­на была обращена к людям с хорошей правовой ориентацией, а в нашем обществе правовые знания и правовая подоплека еще не настолько укоренились, чтобы их было можно пустить в под­текст.

***

Итак, проповедь о борении со смертью. Борении с привлечением всего арсенала средств как из христианской традиции и из риторики, так из жизненного опыта самого Донна.

Джон Донн родился в 1572 г.; он был современником Шекспира, но происходил из другого круга. Отец Донна, Джон Донн старший, был довольно состоя­тель­ным тор­гов­цем скобяными изделиями. Впоследствии Донн считал, что отцовская линия восходит к очень старинному валлийскому роду; но со­временные ис­сле­дователи видят эту линию пресекающейся и часто те­ря­ю­щейся в неиз­вест­ности. Сведения о предках Донна по материнской линии не­сравнимо полнее, бла­го­даря их деятельности в области литературы и пра­ва; славой и трагедией клана была судьба Томаса Мора, автора «Уто­пии», которого от Донна от­де­ляли три поколения: мать Донна, Элизабет Хейвуд, была внучатой племянницей Мора. Сам Джон Донн писал о своей семье, что трудно найти дру­гой круг свя­зан­ных родством людей, которой бы испытал больше бед­ствий, отстаивая свою веру, чем тот, из которого он происходил.4 Английские католики (ка­толиками были предки Донна и по отцовской, и по материн­ской линии) держались за свою веру, как за эти­че­скую основу суще­ствования, и именно поэтому они не могли сменить ее; государство же преследовало их, как политически не­бла­го­на­деж­ных (анг­лий­­ский король, глава англиканской церкви, не мог допустить по­ли­ти­чес­кого влияния папы рим­ско­го на своих подданных). Несов­па­де­ние корней и мотивов действия с их оценкой государством при­да­вало «па­пист­скому» дис­сидентству от­тенок классической трагедии.

В этой атмосфере прошло все детство и отрочество Донна. В юности, пережив ра­с­те­рян­но­сть и ощущение неспра­вед­ли­вости, тво­римой над близ­кими людьми, мо­раль­ная высота которых была абсолютно бесспорной, он пришел к пониманию того, что обе стороны могут быть правы и, вме­сте с тем, обе пользуются не­доз­во­ленными средствами.

Чтобы разрешить для себя это положение, Донну потребовалось вни­ма­тельно изучить обе доктрины; здесь начало его богословских занятий.

В духе семейной традиции, Донн получил юридиче­ское и фило­ло­ги­ческое образование в Оксфорде и в Кэмбридже, и в 1592 г., когда ему было 20 лет, поступил в Lincoln's Inn, правоведческое заве­дение, откуда от­кры­ва­л­ся путь к службе юриста или государственного чиновника.

Как и все люди его круга, он свободно владел латынью (сохра­ни­лись его латинские стихи и проповеди); хорошо знал француз­ский и имел пред­став­ление о древнееврейском и греческом языках. Его обра­зо­вание да­леко вы­хо­дило за рамки обязательных курсов. Привычка к по­сто­янному и твор­че­скому чтению до конца жизни оставалась, кажется, основой его жиз­нен­ного ритма; незадолго до смерти он передал друзьям свои кон­спекты полутора тысяч авторов. Был век остроумцев, век парадоксов, розы­гры­шей и ми­сти­фи­каций; парадоксальный и афористический стиль характерен для всех со­чинений Донна, от первых стихов до последних проповедей. Его на­зывали «королем остроумия», «лауреатом ума».5 Он был обаятельным со­бе­сед­ни­ком; его умение привлечь к себе отмечали и в последние годы его жиз­ни те, кто слушали его проповеди.

Джон Донн писал стихи в течение всей жизни, кроме, может быть, самых последних лет. Он не был поэтом легкой и изящной формы. Его сти­хи дей­ствуют не во­пре­ки, а благодаря тому что, про­бираясь сквозь чащу ме­та­фи­зики, читатель должен за­тра­­тить усилие. Легкость его лучших сти­хов — это лег­кость обращения с хаосом. Воз­мож­но, именно поэтому, после са­мых воз­вы­шен­ных по­хвал при жизни и после смерти, в XVIII веке Донн был забыт, но оказался созвучен и близок XX веку, вернувшему и умно­жи­вшему его по­пу­ляр­ность. Впро­чем, и любивший Донна король Яков мог сказать: «Стихи доктора Донна были так божественны, что пре­во­с­хо­дили вся­кое по­ни­ма­ние».6

В 1597 году Лорд Хранитель Большой Печати, сэр Томас Эгертон, принял двадцатипятилетнего Донна на службу своим секретарем. Долж­ность откры­вала путь к боль­шой карьере, однако всего через четыре года он тайно обвен­чался с Энн Мор, — разница в состоянии не оставляла на­дежд на то, что ее отец, сэр Джордж Мор, разрешил бы такой брак. И в са­мом деле, узнав о случившемся, сэр Джордж в ярости потребовал Эгер­то­на отп­ра­вить Донна в отставку, и обратился в суд, желая расторгнуть брак. Ему удалось только первое; в результате его дочь и зять остались без средств к суще­ство­ванию.

Донн горячо любил свою жену ; ей посвящены его лучшие ли­ри­че­ские стихи, в том числе, по-видимому, «Прощание, запрещающее грусть», — одно из самых знаменитых его стихотворений, существующее на русском языке в переводе Иосифа Бродского; сохранились письма друзьям, где он говорит о ней самыми сердечными словами — и в самые нелегкие годы.

Бедственный период жизни Донна продлился около двенадцати лет. Он продолжал изучать право, постоянно предпринимал попытки по­лу­чить светское назначение; но все они оканчивались безуспешно. Чтобы про­кор­мить семью, ему приходилось пользоваться помощью своих друзей и по­кро­вителей, — последние оказывали ее с разной степенью искренности и бес­ко­рыстия. Донн умел ценить дружбу и быть бла­го­дар­ным: все его близкие друзья остались с ним до самой смерти — своей, или его.

В эти годы ему казалось, что его жизнь по­теряла направление.

«Я с радостью перешел бы к действию, но я не знаю, к какому, и в этом нет ничего удивительного. Совершить выбор — значит совершить действие; но не быть частью чего бы то ни было значит — быть ничем. Ве­ли­чайшие люди в лучшем случае лишь величайшие опухоли, лишь наро­сты; блестящие умы, вос­хи­тительные собеседники — лишь укра­ше­ния, де­тали орнамента, когда они не являются частью мира так, чтобы как-то способствовать под­дер­жа­нию его жиз­ни... если я скажу, что я провел эти часы, не повредив никому, то ведь то же мож­но сказать про паука на моем окне».7

Сближения с блаженным Августином, которые можно заметить в публикуемой проповеди, исходят не только из близкого знакомства Донна с текстом «Ис­по­веди», но и из его собственного душевного кризиса и по­сле­довавшего за ним обращения. Оно не было внезапным; прежде чем Донн принял бесповоротное решение, про­шло еще несколько лет внутренней борьбы. Донн уже давно не мог отнести себя к кругу диссидентов-ка­то­ли­ков, но не мог и встать на враждебную им сторону; он уже давно занимался богословием, но не был готов привести свой образ жизни в со­от­ветствие с духовной профессией.

В 1610 г. Донн опубликовал работу под названием «Псевдомученик», всту­­пая в богословскую полемику между католиками и протестантами на сто­роне послед­них. На эту работу обратил внимание король Яков; его впечатление от нее было та­ко­во, что он останавливал друзей и по­кро­ви­те­лей Донна, пытавшихся обеспечить ему светскую должность: «Я знаю, что гос­подин Донн ученый человек, владеет способ­но­стями ученого богослова; он мог бы стать большим проповедником, я желаю видеть его таковым, и на этом пути я не откажу ему ни в чем».8

Смерть дочери, а затем сына, ускорили его решение. В январе 1615 года Донн в течение одного дня был рукоположен в сан диакона, а затем — священника. В августе 1617 года его жена Энн в своих двенадцатых по счету ро­дах принесла на свет мертвого ребенка и через пять дней умерла. В ноя­бре 1621 года король Яков наз­на­чил Донна деканом лон­дон­ского собора Св. Павла.


«Возвращаясь после ис­пол­нения своего публичного долга, состо­яще­го в хвале Господу и молитве к Нему, я полон неизъяснимым спокойствием духа и готовностью покинуть этот мир».9


В этом мире ему оставалось прожить еще девять лет. У него уже были и высокое положение, и богатство; он помогал многим, в том числе и тем, кто поддерживал его в предыдущие годы.

Будучи одним из королевских капел­ла­нов, Донн каждый год читал проповедь в Уайтхолле королю и его при­ближенным, в определенные ему дни. До назначения деканом собора Св. Павла он регулярно про­поведовал в Lincoln's Inn'e, — здесь были его давние и близкие друзья из лондонских правоведов; он проповедовал также в своих трех приходских церквах, кро­ме того, он читал проповеди по особым слу­чаям в частных домах своих дру­зей. К своим про­по­ве­дям, за редкими ис­клю­чениями, он не писал полного текста, а пользовался кратким кон­спектом. Дошедшие до нас тексты про­по­ведей, кроме нес­коль­ких, запи­сан­ных и опубликованных (чаще по просьбе короля) сразу после про­из­несения, обретали завершенность только когда у Донна оказывался досуг, что слу­чалось дважды: во время эпи­де­мии чумы 1625 года, и во время последней болез­ни Донна в 1630 г. За три дня до смер­ти он передал завершенное сво­ему другу Генри Кингу (тексты и были за­пи­саны по его настоянию), впо­следствии они попали в руки сына, Джона Дон­на млад­шего, и были им опубликованы.

Летом 1630 года Донн, приехав в гости к своей дочери Констанс, за­бо­лел, и на этот раз болезнь не отступала. В декабре Донн написал за­ве­ща­ние. В январе 1631 года умерла его мать, которая жила вместе с ним все по­следние годы. Последняя про­­поведь Джона Донна была произнесена 25 фе­враля 1631 года, в ко­ро­ле­в­ской часовне Уайтхолла. На этом свете у Донна оставалось совсем немного дорогих ему людей; большинство его близких друзей ушли из жизни; умер и король Яков. В Уайтхолле Донна слушал его сын, Карл I.

Исаак Уолтон, преданный поклонник Донна, один из его прихожан и автор его известной биографии, которая нами уже цитировалась, так описывает это событие :


«Его назначили читать проповедь в его обычный день, первую пят­ницу Ве­ликого поста; он знал об этом, и вопреки своей болезни под­го­то­вился к этому событию, как к долгожданному, твердо решив, что его не­мощь не должна помешать поездке; поэтому он приехал в Лондон за не­сколько дней до служ­бы. По его приезде туда, многие из его друзей — те, кто с печалью видел, что болезнь оставила ему не более плоти, чем нужно, чтобы только прикрыть кости, — со­мне­вались, что у него хватит сил, и потому от­го­ва­ри­вали его от этого предприятия, уверяя его, что оно может сократить его дни; но он горячо от­вергал их просьбы, говоря, что не сом­невается в том, что Бог, придававший ему в стольких немощах нео­жи­дан­ную силу, не оставит его и в этом последнем деле, и по­ла­гая бла­го­сло­венным намерение совершить этот свя­щен­ный труд. И когда, к удив­ле­нию некоторых из присутствовавших, он появился на кафедре, многие из них по­ду­мали, что он вышел не про­по­ведовать умерщвление плоти живым го­ло­сом, но своим обветшалым телом и умирающим лицом представить смер­т­ность ее. И несомненно, многие вспомнили про себя вопрос Ие­зеки­иля : "Спо­собны ли эти кости жить? или, способна ли душа заста­вить язык говорить столь­ко времени, сколько песок в часах будет двигаться к центру, отмеряя час не­ис­тра­ченной жизни этого уми­рающего человека? — Без сом­не­ния, не может". И все же, после нескольких пауз, когда не­до­мо­гание пре­ры­вало его истовую мо­лит­ву, сила его уст­рем­ленности позволила его сла­бому телу извлечь из памяти пред­у­го­товленные размышления, которые бы­ли о смерти ; текст был : "во власти Гос­по­да Все­дер­жителя врата смерти". Многие тог­да, видя его слезы, и слы­ша его слабый и глухой голос, приз­нали, что текст был выбран про­ро­че­ски, и что док­тор Донн прочел про­по­ведь на собственное погребение».10

Исаак Уолтон по своему положению (он держал бельевую лавку) не мог присутствовать в Уайт­холле; он мог знать об обстоятельствах ее про­чте­ния от кого-то из прид­ворных друзей Донна и от него самого. Был ли текст проповеди написан заранее, или же Донн все-таки успел запи­сать его уже по­сле, по конспекту, об этом трудно судить; но первое, имея в виду физическое состояние Донна, кажется более вероятным.

Некоторые из наиболее ярких образов, при­сут­ству­ющих в про­по­веди, нередко встречаются и в других произведениях Донна. Это отно­сится, прежде всего, к звону погребального колокола. Колокола звучали не пе­реставая во время эпидемии возвратной лихорадки летом 1623 г., и Донн, сам едва из­бе­жав смерти, слышал их звон, лежа в пос­тели; меньше чем за месяц была на­пи­сана книга,11 которая поя­ви­лась в пе­чати раньше, чем автор смог выйти из дома. Три периода ко­ло­кольного звона отмечают три этапа бо­лез­ни: сначала, на­по­миная че­ло­ве­ку о его смерт­ности, затем, становясь на­стой­чивее, говорят ему, что он дол­жен уме­реть, и наконец, сообщают ему, что он умер. Вто­рой период и со­дер­жит эти знаменитые строки:

«Ни один человек не может быть островом, так, чтобы ему хватало са­мого себя; каждый человек — это кусок материка, часть це­ло­го; если даже один ком земли будет смыт в море, Европа станет меньше, так же, как если бы смыт был мыс, или поместье твоего друга, или твое собственное; смерть каждого чело­века уменьшает меня, ибо я един с че­ло­вечеством; и потому никогда не посылай узнать, по ком звонит ко­ло­кол; он звонит по тебе».

Размышления о распаде мертвого тела и о бальзаме, который пре­до­храняет от распада, мы впервые встретили в неожиданном контексте в пись­ме Донна (1610 г.) к юной Бриджит Уайт, воодуше­вив­шей его на тро­га­тель­ное и остроумное послание,12 по смыслу и цели да­ле­кое от ре­ли­ги­оз­ных ма­те­рий. Но еще раньше, в 1607 г., в несколько более серьезном кон­­тексте, те же образы использованы в стихотворном письме к леди Бед­форд. 13 Мы вряд ли ошибемся, считая, что в «Поединке со смер­тью» ото­зва­лись яркие впечатления всей жизни (и прежде всего юности), и еще раз вспомним, что об­разы смерти не были для сов­ре­мен­ни­ков Донна столь шо­кирующими, ка­кими они кажутся сейчас — в этом от­но­шении мы, ка­жется, стали ближе к тем римлянам, о которых Донн скажет в своей про­по­веди.

Первая публикация «Поединка со смертью» состоялась через не­сколь­­­ко месяцев после смерти Донна.14

За свою жизнь Джон Донну много раз приходилось видеть смерть ря­дом. В молодости он побывал на войне, трижды был свидетелем лон­дон­ских эпидемий чумы. Свою соб­ствен­ную смерть он встретил спокойно. Как пи­шет Исаак Уолтон, Донн умирал в сознании; последние слова его были: «Да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя»; он быстро повторил это несколько раз; затем спо­соб­ность говорить оставила его, он глядел при­стально перед собой, ожи­дая что-то увидеть и, увидев, закрыл глаза. Затем он сложил руки и при­нял такое положение, что осталось только завернуть его в саван.15

Латинская эпитафия, составленная им самим, гласит:

Иоганн Донн,

профессор священной теологии,

после разносторонних занятий,

которым он предавался с младых лет

прилежно и небезуспешно,

по внушению и побуждению Духа Святого,

по совету и призыву Короля Иакова,

в год своего Иисуса 1614, на 42 году жизни

принял священный сан.

Возведен в деканы этого собора

27 ноября 1621 года,

низведен смертью в последний день марта 1631 года,

здесь, хотя и в виде запавшего праха,

он чает Того, Чье имя Восход.16

Domini Domini sunt exitus mortis.

Во власти Господа Вседержителя врата смерти.1


Строения стоят на земле благодаря своим фундаментам, которые несут их, поддерживают их; и благодаря балкам, которые охватывают их, обни­мают их; и благодаря стропилам, которые связывают и соединяют их. Фун­да­мент не позволяет им оседать; опоры не позволяют им наклоняться в сторону; балки и лаги предохраняют их от трещин. Тело нашего стро­ения — в первой части стиха Бог для нас — Бог во спасение; ad salutes, — спасений во множе­ствен­ном числе, так в оригинале; Бог дает нам спасение как в духе, так и во вре­мени. Но фундамент, брусья и стропила этого строения за­клю­че­ны во второй части сти­ха, — той, которая составляет наш за­глав­ный текст, 2 и в трех различных прочтениях его у наших толкователей: Во вла­сти Господа Все­дер­жи­теля врата смерти. Ибо преж­де всего, фундамент этого стро­ения, (наш Бог есть Бог всякого спасения) в том, что во власти Его, Господа Вседержителя, врата смерти; то есть, в Его власти дать нам вы­ход и освобождение, даже когда мы брошены в зубы к смерти, в челюсти смерти, и к устам воронки, нашей могилы; и потому в таком про­чтении exi­tus mortis, врата смерти — это liberatio a morte, освобождение от смерти; это самое очевидное и самое обычное прочтение этих слов, и на нем основан пе­ре­вод, the issues of death. Затем, во-вторых, опоры, которые ок­ру­жа­ют и поддер­живают это строение, — воздвигнуты тем, Кто есть наш Бог, Бог во спасение, благодаря тому, что Во власти Его, Господа Все­дер­жи­теля, вра­та смерти, то есть характер и образ ее, какими будут врата и пере­се­ле­ние из этого мира, под­го­тов­ленным ли будет оно или вне­зап­ным, насиль­ственным или есте­ственным, в сознании ли совершенном, или же потрясенном и смя­тенном бо­лез­нью; и нельзя вывести отсюда никакого осуж­дения, ника­кой суд не может быть здесь произведен, ибо как бы они ни умирали, дра­го­ценна в глазах Его смерть святых Его3, и у Него врата смерти; пути, которыми мы по­кидаем эту жизнь, в Его руках; и так, в этом смысле приведенных слов, exitus mortis, эти врата смерти, суть liberatio in morte, освобождение в смерти; оно не в том, что Бог избавит нас от умирания, но что Он по­за­бо­тится о нас в час смерти, каким бы ни был этот наш переход; такой смысл и такое по­ни­мание этих слов легко и благодарно воспринимаются нашим природным строением и составом. И наконец, стропила и балки этого здания, (Тот, кто есть наш Бог, есть Бог всякого спасения), вот они: Во власти Господа Вседержителя врата смер­ти, — Господь Бог, соеди­нив и связав обе при­роды в одной, и бу­дучи Богом, и придя в наш мир, и воплотясь, не мог ни покинуть этот мир, ни вернуться к Своей славе, кроме как через смерть. Итак, в этом смысле exitus mortis, врата смерти, суть liberatio per mortem, осво­бождение посредством смерти, через смерть самого Господа нашего, Иисуса Христа; и так в про­чте­нии этих слов Св. Авгу­сти­ном и теми мно­ги­ми великими людьми, кто примкнул к нему. Итак, на каждой из упо­мя­ну­тых трех линий мы будем обращаться к этим словам; сначала, как Бог сил, Все­могущий Отец, из­бав­ляет служащих Ему от челюстей смерти; за­тем, как Бог милосердия, все­слав­ный Сын, избавил нас от смерти, приняв на Себя смерть; и наконец (меж­ду этими двумя), как Бог покоя, Святой Дух, избав­ляет нас от всякого смятения заранее своими бла­го­­словен­ными за­пе­чат­ле­ни­ями, так что, ка­кой бы образ смерти ни был нам предназначен, все же этот exitus mortis будет introitus in vitam, наши смерт­ные врата станут вхо­дом в вечную жизнь. И эти три мысли, наше осво­бождение a morte, in morte, per mortem, от смерти, в смерти, и посред­ством смерти, в полной мере по­слу­жат фун­да­мен­том, опо­ра­ми, балками и сте­нами нашего здания, где наш Бог — Бог всецелого спа­се­­ния, по­тому что Ему, Господу Вседержителю, при­над­ле­жат врата сме­рти.


Итак, во-первых, мы считаем, что «врата смерти», exitus mor­tis, — это освобождение от смерти; власть Господа Все­­­дер­жи­те­ля над вратами смерти означает, что во всех смертях и смер­тель­ных бедствиях этой жизни мы по справедливости можем на­деяться на добрый исход, который даст Он; а все периоды и пе­ре­ходы в нашей жизни суть лишь многочисленные переходы от одной смерти к другой. Само наше рождение, вступление в эту жизнь, — это exitus a morte, исход из смерти; ибо в утробе матери мы мертвы, так как еще не знаем, что мы живем; более, чем это бывает во сне; нет могилы теснее, нет более гиблой тюрьмы, чем станет для нас утроба, если мы останемся там дольше, чем положено нам, или же если мы погибнем в ней до того, как наше вре­мя наступит. В могиле черви не убивают нас: мы выращиваем и кор­мим, и затем убиваем этих червей, ко­торых мы са­ми про­из­вели. В ут­ро­бе мертвое дитя убивает зачавшую его мать, ста­но­вится убийцей, более то­го, убийцей своей матери, даже когда само оно уже мертво. А если мы не на­столь­ко мертвы в утробе, чтобы убить ту, что дала нам нашу первую, еще ра­сти­тель­ную жизнь, то мы все равно мертвы, как мертвы идолы Давида4; в утро­бе у нас есть глаза, но мы ими не видим, у нас есть уши, но мы ими не слы­шим. Там, во чреве, нас вскармливают для дел, совершаемых во мраке, полностью лишенном света; нас учат же­сто­кости и питают кровью; и мы уже достойны проклятия, несмотря на то, что еще не рождены. О самом нашем развитии в утробе Давид говорит: «дивно и страшно устроен я»5, и «такое знание слишком превосходит меня»6; ибо «даже это есть творение Господа, и дивно в наших глазах7, Он сотворил нас, а не мы себя», да, не мы сами, и не наши родители. «Твои руки сделали меня и придали мне форму», говорит Иов; 8 и (как сказано в оригинале) «Ты взял на себя заботы обо мне»; но еще говорит он, «Ты унич­то­жаешь меня»: хотя я и являюсь ше­дев­ром вели­чай­шего Мастера (как вообще человек), все же, если Ты не сде­ла­ешь для меня боль­шего, если Ты оставишь меня там, где Ты создал меня, последует раз­ру­шение. Утро­ба, которая должна быть домом жизни, станет самой смертью, если Бог оста­вит нас там. Закрытие чрева,9 — то, чем Бог гро­зит столь часто, — тяжелее и мучительнее поражает в конце, нежели в на­чале; не столь страшно беспло­дие, как сла­бость, когда приспеет ребен­ку родиться, и нет силы родить.10 Худшее бедствие — пасть вблизи надежды на счастье. Но именно таким неистовым про­клятием про­рок выразил вершину Божьего гнева: «Дай им, О Господи, что же ты дашь им ? Дай им чрево, неспособное разродиться»11. Поэтому, коль скоро мы люди (то есть неодушевленные, на­чи­на­ю­щие дви­гаться в чреве), то, хотя мы сами не в состоянии этого сделать, наши родители вправе ска­зать о нас, «Несчастен этот человек, и кто освободит его из тела смерти ?»12 Ибо, даже чрево есть тело смерти, если не окажется разреши­теля. Кто как не Он сказал Иеремии, «Прежде чем я придал тебе форму, я знал тебя, и преж­де, чем ты вышел из чрева, я освятил тебя».13 Мы не знаем на­верняка, суще­ствовали ли какие-нибудь корабли или лодки, что­бы ловить рыбу, или для передвижения, прежде чем Бог начертал Ною совершенную форму ков­чега; слово, которым Святой Дух, через Моисея, называет ковчег, thebah, явля­ется общим для обозначения любого судна, и это то же самое слово, каким Мои­сей назвал лодченку, в которой он был оставлен, — он сказал, что мать положила его в ковчег из тростника.14 Но мы знаем наверняка, что у Евы не было акушерки, когда она раз­ре­шилась Каи­ном; она вполне могла сказать: Possedi virum a Domino, «я по­лучила человека от Господа»;15 в пол­ной мере, целиком от Гос­по­да: «это Он дал мне спо­соб­ность зачать, Он все­лил душу в плод, и я почувствовала его движение», Господь при­нес в мир того, кому придал движение; не будь всего этого, Ева могла бы ска­зать: «мое тело было лишь домом смерти», и Domini Domini sunt exitus mortis, во власти Господа Вседержителя врата смерти.


Но далее, этот exitus a morte есть лишь introitus in mortem, эти врата, это разрешение от той, утробной смерти, становятся входом во смерть иную, туда, где мы преданы всем мно­го­образ­ным смертям этого мира. В утробе матери с нами находится са­ван, он растет вместе с нами, начиная с за­чатия, и мы вхо­дим в мир, обер­нутые в этот саван; ибо мы приходим искать мо­гилу. И, как узники, признанные невиновными, за долги перед собственной тюрьмой продолжают оставаться в неволе, так и мы, осво­бо­дившись из утро­бы, оста­емся связан­ны­ми с ней узами плоти, да так, что не можем ни уйти от нее, ни остаться в ней. Рождаясь на свет, мы при­ветствуем соб­ственные по­хо­ро­ны плачем, как будто трид­цать лет и три года жизни про­ведены в каторжной тюрьме ма­те­ринской утро­бы, и вот закончен наш первый круг. Мы вымаливаем одно кре­щение за другим в священном таин­стве слез; и входим в мир, ко­то­рый длится многие века, но наша жизнь не длится. «В доме Отчем», (го­во­рит наш благо­словенный Спаси­тель, имея в виду не­бе­са), «многие обители».16 Их множество, этих обителей, разно­образных и проч­ных; так что, если мужчина не получит обители мученика, (он не пролил кровь за Христа), все же он может иметь обитель испо­ведующего; он был го­тов прославлять Бога, про­лившего Свою кровь. И если жен­щи­на не по­лу­чит обитель дев­ственницы (она приняла священные обеты брака), все же она может иметь ма­те­рин­скую обитель; она при­нес­ла на свет и вы­ра­стила детей в стра­хе Божьем. In domo Patris, в доме Отца Моего не­бесного есть мно­­го обителей, но здесь на земле «Сыну Че­ловеческому негде пре­кло­нить го­лову», говорит Он Сам.17 Негде ? terram dedit filiis hominum, «землю Он отдал сы­нам че­ло­веческим».18 Каким же тогда образом Бог отдал землю сынам че­ло­веческим ? Он отдал им землю ради тех материалов, которые они до­бы­вают из нее; и Он дал им землю для могилы и погребения, чтобы люди воз­вра­тились в землю и обратились в нее; но не во владение им. «Здесь нет у нас града постоянного»;19 нет даже дома, ко­то­рый бы пре­бывал во време­ни; так и нас нет, нет человека, нет тела, ко­то­рое бы пре­бы­ва­ло вечно. Чтобы ни по­двигло Св. Иеро­ни­ма назвать стран­­ствие евреев в пустыне man­siones, оби­те­лью, это слово (nasang) оз­на­чает лишь стран­ствие, палом­ни­че­ство: даже Изра­иль Го­споден не имел в этой жизни обители, но лишь стран­ствие и палом­ни­чество. Этой мерой изме­рил свою жизнь Иаков, назвав ее фара­ону: «Дни моего па­лом­ничества».20 И хотя апостол не гово­рит morimur, «пока мы с телом, мы мер­т­вы», все же он говорит peregrinamur — пока мы с телом, мы лишь па­лом­ники, и мы вда­ли от Господа.21 Он мог бы сказать «мертвы»; ибо весь этот мир — только все­общий погост, только братская мо­ги­ла; жизнь и дви­жение, над которыми ве­ли­чай­шие из людей вла­ствуют в нем, — это лишь движение трупов в могилах во время землетря­се­ния. То, что мы называем жизнью, есть лишь hebdo­ma­da mortium, неделя смертей, семь вре­мен нашей жизни, потрачен­ных на умирание; семь уми­ра­ний про­ходят, и наступает конец. Наше рождение умирает в детстве, и наше детство уми­рает в юности, и наша юность и оставшийся возраст умирают в свой черед; и самый возраст так­же умирает, и этим решает все. И вы­ходят все они, — юность из детства, или же зрелый возраст из юности, — не как восстает феникс из пепла другого феникса, преж­де умер­шего, но лишь как оса из падали, или как червь из гнили, или как змея выползает из помета; наша юность хуже наше­го детства, а зре­лый возраст хуже юности; наша юность алчет и жаждет гре­хов, каких наше детство не знало, а зрелый возраст со­жале­ет и до­садует, что не может продолжить грехов, совер­шенных юно­стью. Но кроме того, столько смертей, то есть, столь­ко смер­тельных бед­ствий со­про­вождают каж­дое состояние и каждую часть этой жизни, что сама смерть кажется легче них. По той же при­чи­не Иов желает, чтобы уж лучше Бог не дал ему выхода из самой первой смерти, из ма­те­рин­ской ут­ро­бы; «По­чему ты вывел меня из чрева ? О, если бы я испус­тил дух, и ничей глаз не видел бы меня; мне следовало бы никогда не быть».22


И не только нетерпеливые люди Израиля в своем роптании («Почему Бог не захотел, чтобы мы умерли от руки Господа в земле Египта»),23 но сам Илия, когда он спасся бегством от Иеза­вели, «пошел, чтобы спасти свою жизнь», как сказано в этом тек­сте, под можжевеловым кустом просил смер­ти, и ска­зал: «До­воль­но, теперь, Господи, возьми жизнь мою». 24 Так Иона оправды­вает свое не­тер­пе­ние, даже свой гнев на самого Господа; «Теперь, о Госпо­ди, возьми, умоляю, жизнь мою от меня, ибо лучше мне уме­реть, чем жить».25 И, ко­гда Бог спросил его, «Неужели ты гне­ва­ешься из-за этого ?» и после (о кле­ще­вине), «Неужели ты гне­ва­ешься из-за нее ?» он отвечает, «Из-за нее я гневаюсь даже до смер­ти».26 Насколько же хуже смерти эта жизнь, которую столько пра­ведных людей готовы были променять на смерть. Но если я вместе со Св. Ап. Пав­лом, quotidie morimur, умираю еже­дневно,27 ибо то, что выпадает мне каждый день, тяжелее смерти, если вместе с Давидом, tota die mortificamur, нас умерщвляет в про­дол­жение всего дня,28 и не только каждодневно, но ежечасно то, что выпадает нам, и что тяжелее смерти: хотя верно в отношении меня, conceptus in peccatis, я скроен в беззаконии, и в грехе зачат моей матерью29 (и там я умер уже одной смертью), и хотя верно, что я natus filius irae30, то есть родился не только сыном греха, но сыном Божьего гнева на грех, который сам по себе является еще бо­лее тяжкой смертью, все же Domini Domini sunt exitus mortis, во власти Господа Все­дер­жителя врата смерти; и вслед за Иовом, и за Иосифом, и за Иеремией, и за Даниилом я не могу сомне­вать­ся в избавлении; и пусть не существует дру­гого избав­ления, более по­до­ба­ющего Его славе и моему благу, но по-преж­нему у него клю­чи смерти,31 и Он может выпустить через врата, из­ба­вить меня от множества смертей этого мира, происходящих omni die, и tota die, смертей еже­дневных и еже­час­ных, с помощью этой един­ствен­ной смер­ти, которая окон­ча­тель­но рас­тор­гнет душу и тело, и бу­дет концом всему.


Но действительно ли это конец всему ? Будет ли это отторжение души от тела та по­след­няя смерть, которую должно перенести тело (ибо о ду­хов­ной смерти мы не ведем здесь речи) ? Нет. Хотя это исход из смерти, это и вход во смерть; это был исход из мно­жества смертей нашего мира, но он же ста­но­вится входом во смерть рас­пада, и гниения, и червоточины, и тления, и рассеяния праха, и в мо­гиле, и из могилы, в которой каждый покойник умирает снова и снова. Только Христос имел особенное право не умирать такой смертью, не знать разло­же­ния. Что дало ему эту привилегию? Не Иосифовы смолы и травы, доставленные в громадной пропорции,32 которые, хотя и помогли бы сохранить Его тело от тления и распада долее, чем было нужно, долее трех дней, все же не сохранили бы его навечно. Что же уберегло Его тогда ? Его ли свобода и не­при­частность к первородному греху сохранила Его от тления и рас­пада ? В са­мом деле, именно первородный грех ввергает нас в тление и обращает во прах. Не согреши мы в Адаме, смерт­ность не одо­лела бы бессмертие (как говорит апо­стол),33 и тление не по­бе­дило бы не­тлен­ность, но мы переместились бы из этого мира в мир иной, минуя смерть, без всякого тления вообще. Однако же, с тех пор как Христос при­нял грех на себя, с тех пор как Он сде­лал­ся смертным, Он также должен был бы стать подвержен тлению и распаду, хотя Он и был свободен от перво­род­ного греха. Что же со­хра­нило его  тогда ? Единство ли обеих сущ­но­стей, Бога и че­ловека, стало причиной того, что Его плоть не узнала тле­ния, не узнала распада ? Из всех бальзамов, безу­слов­но, самый сильно­дей­ству­ю­щий — этот: быть насквозь про­ник­нутым самуй бо­же­ствен­ной сущ­ностью, быть напитан­ным веч­но­стью — вот что могло навсегда убе­речь Его от рас­пада и тления; и Он дей­стви­тель­но был про­пи­тан этим баль­замом, баль­замом бо­же­ствен­ной природы, даже тело Его, не говоря о Его душе; ибо Бо­же­ст­вен­ность ду­ши, Божественная природа ее, не изош­ла, а пребывала в могиле в единении с Его мертвым телом. И несмотря на этот сильнейший бальзам, на един­ство двух ипостасей, Хри­стос умер; и несмотря на это един­ство, делавшее его Богом и человеком, Он перестал быть человеком, ибо человек есть един­ство души и тела, а Он, чьи душа и тело были разъ­еди­не­ны смертью (во все то время, пока она длилась) не был, в соб­ствен­ном смыс­ле, че­ло­ве­ком. И, так же, как отделение души от тела не было в Нем раз­де­ле­нием единства ипостасей, точно так же ничто не позволяет утверждать, что это единство было бы как-то на­ру­шено, даже если бы плоть Христа претерпела тление и распад в могиле; ибо Боже­ствен­ная при­рода, Бо­же­ствен­ность, мог­ла остаться во всех частицах Христова тела, так же, как она оста­лась в обеих со­став­ляющих частях Его личности, в Его душе и в теле. При­чина Его не­тлен­ности, тем самым, не в смолах и тра­вах Иосифа; равно и не в безвинности Христа, и в его свободе от пер­во­род­ного греха; равно и не заключается она (нет нужды указывать на это), в един­стве двух ипостасей. При­чина не­тленности Его плоти лучше всего вы­ра­жена так: Non dabis, «Ты не дашь Святому Твоему видеть тление».34 Мы не ищем дру­гих причин и ос­но­­ва­ний в таинствах нашей религии, кроме про­мысла и соиз­воления Божь­его. Сам Христос не спрашивал, сказав лишь Ita est, «пусть бу­дет так, От­че, так как Тебе это угодно».35 Тело Христа не под­верг­лось разло­же­нию, по­тому что Бог повелел, и этого не дол­ж­но слу­чи­ть­ся. Сми­рен­ная душа (толь­ко сми­рен­ная ду­ша есть ве­ру­ющая душа) предает себя Божьему про­мыслу, и его обе­то­ва­ниям; но при этом она пре­дает себя тому Божьему промыслу, и тем обетованиям, которые Он объявил и открыл нам, а не тем, которые мы замыслили внутри себя и пред­став­ляем себе, хотя бы и на основе некоторой вероятности, некоторого прав­доподобия. Так, в нашем слу­чае, по­ступил Петр в своей про­по­веди в Ие­ру­са­лиме,36 и Павел в своей про­по­веди в Анти­охии;37 они про­по­ве­довали, что Хри­стос воскрес, не узнав тле­ния, не только потому, что так повелел Бог, но и потому, что Он объявил это через Своего пророка. Поэтому Св. Ап. Павел ци­ти­рует вто­рой Пса­лом, специально ука­зав на номе­р, об этом обе­товании,38 поэтому Св. Павел и Св. Петр оба ци­ти­руют это место в шест­надцатом Псалме;39 ибо, когда Бог объяв­ляет Свою волю через слово про­рока, или же когда Он являет ее как совершение обе­тования, тогда только Он делает ее нашим достоянием. И так как таинства нашей религии — не предметы для рассудочного по­сти­жения, но лишь ве­рой своей мы остаемся в Божием обе­то­ва­нии и воле (Истинно, Боже, ибо по воле Твоей это так), то обе­то­вания дол­жны всегда рас­смат­ри­ваться в их про­яв­лении. Про­яв­ле­ние же воз­можно либо в Слове Божием, либо в явлен­ном исполне­нии обе­то­вания; когда налицо и то и другое, мы име­ем самое силь­ное свидетельство, какое только может быть: поэтому, когда в самом себе я нахожу знаки усы­нов­ления, ду­хов­ного сыновства, запо­ве­данные Сло­вом Божи­им; когда я вижу на самом себе дей­стви­тельное исполнение Его благого обе­то­вания, если на самом деле я живу в послуша­нии, со­блюдая усло­вия, ко­торые сви­де­тельствуют о моем духовном сы­нов­­стве, тогда, — до тех пор, пока я вижу эти знаки и так живу, я смело могу полагаться на святую креп­ость моего усыно­вле­ния и сми­ренную нераз­ру­ши­мость его. Хрис­тос ис­пол­нен ре­ши­мости в Божием обетова­нии, потому что Бо­жие обетование бы­ло явлено­ Ему. Св. Петр и Св. Павел были испол­нены реши­мости на этих двух путях по­знания Божьего про­мысла: Слóва Божия, и по­следовавшего за ним исполнения обе­то­ваний во всей полноте времени. Было про­ро­че­ство прежде, ска­зали они, и оно совершилось ныне; Христос восстал, не увидав тления.


Ныне то, что было Его исключительной особенностью, — что Его плоть не знала тления, при Его втором пришествии, при­шествии для суда, рас­про­странится на всех живых, их плоть не увидит тления; поскольку (как гово­рит апостол, и говорит как тайну, как откровение: «Смотрите, я от­крою вам тайну: мы все не будем спать»,40 (то есть, пребывать мертвыми в мо­гиле), «но все мы изме­нимся». В одно мгновение мы будем уничтожены, и в то же самое мгновение со­браны воедино, и душа воссо­единит­ся с телом; и это во­истину будет смерть, и воистину воскресение, но не сон, не распад. Но мы, — те, кто умирает ныне, и те, кто спит смертным сном, мы все должны будем пройти через эту по­смертную смерть, увы, через смерть после по­гре­бе­ния, через уни­что­жение после уничтожения, через смерть разложения и гни­ения, тления и обращения во прах, уничтожения и рас­сеяния пра­ха, — и в могиле, и из могилы. Когда эти тела, ко­то­рые были детьми царственных ро­ди­те­лей, и родителями царственных детей, должны будут сказать вместе с Иовом, «тлению "ты мой отец", и червю "ты мать моя и сестра моя"».41 Жалкая загадка, где тот же самый червь должен быть моей матерью, и моей сестрой, и мной самим. Жалкое кровосмешение, когда я должен жениться на своей собственной матери и сестре, и быть одно­­временно и отцом и ма­терью моим собственным матери и сестре, родить и вы­на­шивать этого чер­вя; вся эта жалкая нищета, когда мой рот будет наполнен прахом, и червь будет питаться, сладко питаться мной. Когда честолюбивый человек не смо­жет возразить беднейшему из живых, по­пи­ра­ю­щему его, а бед­нейший также не получит удо­вле­творения в своем равенстве с князьями, ибо они будут рав­ны лишь во прахе. Один умирает в полной силе, в полном до­статке и в спо­койствии, другой в горечи сердца, и никогда не ест вдоволь; но оба ле­жат одинаково во прахе, и черви по­кры­вают их.42 Черви покрывают их в Иове, и в Исайе, они покрывают их, и подстилаются под ними, (под тобой подстилается червь, и черви - по­кров твой).43 Это подстилка и ковер, ле­жа­щий внизу; это тор­жественный бал­дахин, простертый над вели­чай­ши­ми из сы­новей людского рода. Даже тела, которые были храмами Духа Святого,44 приходят к этому упадку, к раз­ру­шению, превращаются в груду му­со­ра, во прах: даже Израиль Гос­по­да, и сам Иаков не имел дру­гого названия, кро­ме этого: Vermis Jacob, ты червь, Иаков.45 Воисти­ну, думая об этой по­смер­тной гибели, этой смерти после погре­бения, я скажу: после того как Бог, во власти Коего врата смер­ти, спас меня от смерти в утробе, принеся меня на свет, и спас от многих смертей этого мира, положив меня в могилу, я должен умереть снова, в тлении этой плоти, и в рассеянии этой пыли; как и все, монарх, при жизни вознесенный над многими на­ро­дами, дол­жен во прахе своем лежать в углу свинцового листа, столько вре­мени, сколько вы­дер­жит свинец; частный человек, ото­шедший от дел, который думал, что отныне и навсегда принадлежит только са­мому себе, и никогда не станет до­стоя­нием публики, должен во прахе своем стать на обозрение, и (таков переворот, что со­вер­шается могилой), прах его будет смешан с пылью лю­бой про­ез­жей дороги, любой навозной кучи, и заключен в любой луже, в любом пруде; вот самое презренное бесчестие, самая страшная и окон­­ча­тель­ная отмена человека, какую мы только можем себе пред­ста­вить. Ясно, что Бог вознес изъявление своей власти на вели­чай­шую высоту, когда привел про­ро­ка Иезекииля в ущелье с вы­сох­шими костьми, и сказал: «Сын человека, мо­гут ли эти кости ожить ?»,46 и хотя это было невозможно, всё же они ожили; Гос­подь соединил их су­хо­жи­лиями, покрыл плотью, дал им дыхание, и они ожили.47 Но в том случае можно было увидеть кости, нечто ви­димое, о чем можно было сказать: «Может ли это, это ожить ?», в то время как в смер­ти, обращающей в прах и в тление, мы не видим ничего, что могло бы быть отнесено к опреде­лен­но­му человеку. Если мы скажем, «Может ли этот прах ожить ?» — есть веро­ят­ность, что не может. Воз­мож­но, это обыкновенная земная пыль, ко­торая никогда не ожи­вала, и никогда не оживет; быть может, это прах червей того человека, ко­торые жили, но отжили; быть может, это прах со­вершенно другого че­ло­века, не име­ющего никакого отношения к тому, о ком во­про­шали. Эта смерть тления и рас­се­я­ния для обыденного сознания — самая не­по­­пра­вимая смерть из всех; и все же Domini Domini sunt exitus mortis, во вла­сти Господа Все­держителя врата смерти, и, вос­соеди­няя пыль в прежнее тело, заново оживляя его той же душой, Он должен в благословенном и слав­ном вос­кресении дать мне такой исход и из этой смерти, который ни­ко­гда не приведет ни в какую другую смерть, но утвердит меня в жизни, ко­то­рая будет дли­ться, доколе пребудет сам Господь жизни. Так будет и с вами, и это относится к первому смыслу слов «во власти Господа Все­дер­жи­теля врата смерти», так что, хотя от ут­ро­бы до могилы, и в самой могиле, мы переходим от смер­ти к смерти, все же, как говорит Даниил, Господь наш Бог способен спа­сти нас, и Он нас избавит.48 И так мы переходим ко второму пониманию слов «во власти Господа Все­дер­жи­теля врата смерти», гласящих, что Богу, а не человеку, дано судить нас при нашей смер­ти, или за­клю­чать о забвении нас Богом, исходя из того, какова она.


Признаки, которые врачи получают, и прогноз, который они дают отно­си­тель­но смерти или выздоровления больного, они получают и дают, исходя из осно­ва­ний и правил своего искус­ства: но у нас нет такого пра­вила, нет такого искус­ства, чтобы основать на нем прогноз о духовной смерти и проклятии, исходя из такого рода признаков, какие мы можем наблюдать у всякого уми­рающего человека: того, что мы видим, часто достаточно для печали, но не для отчаяния, ибо милость Бо­жия действует мгно­венно, в считанные мину­ты; зачастую она не заметна никому из на­хо­дя­щихся рядом, но только одному тому, кто отходит, так что наше разо­ча­ро­вание может быть двояким: при смерти друга мы обыкновенно ус­по­ка­и­ваем себя, когда засви­де­тель­ст­вовано, что он умер как агнец, то есть, без вся­кого сопро­ти­вле­ния; но Богу известно, что это могло сопро­вож­да­ться опасным отупением и оцепенением, и бес­чув­ствием к настоящему сво­ему положению. Наш благословенный Спаситель приял борение со смер­тью, и даже печаль допустил в свою душу перед лицом смер­ти, и испы­тал телесное страдание вплоть до кровавого пота, и упрекал Бо­га, и воззвал к Нему на кресте. Набожным был тот человек, кто на смертном одре, вернее на смерт­ной земле, так как он был отшельником, сказал: Septuaginta annis Domino servivisti, et mori times? Ты служил доброму Господину семь­де­сят лет, теперь ли будешь противиться идти к Нему ? И все же Илларион про­тивился. На­бож­ным человеком (отшельником) был тот, кто ска­зал в день своей смерти: Cogi­ta­te hodie coepisse servire Domino, et hodie finiturum, подумай, что сегодня ты только начал служить Господу: славить Его во Христе постоянным умер­щ­­в­ле­нием пло­ти; но если твой первый день станет твоим же по­следним днем, ког­да тебе придти за своей платой ? Все же Варлаам со­гла­сился бы остаться подольше ради этого; не делай ложного вы­вода из того, что человек противится смерти. И далее, о на­силь­ственных смертях, как и о разбойниках, сам Христос за­пре­тил нам Своей собственной смертью делать лож­ные выводы, так как Его собственная смерть несла в себе такой от­пе­ча­ток: Он был обесславлен и казнен как злодей, и без сомнения многие из тех, кто присутствовал при Его смерти, считали Его таковым. В Пи­са­нии совсем мало примеров вне­зап­ной смерти праведных людей, (смерть в бою нельзя назвать внезапной); но Бог правит не при­мерами, а законами; не сле­дует поэтому делать ложных выводов о внезапной смерти; равно как и о ду­шев­ном смя­те­нии, хотя, воз­можно, даже сопровождаемом словами не­ве­рия в ми­­лость Гос­­подню. Верно, что дерево лежит так, как упало; но не по­след­ний удар валит дерево, и не последнее слово, не последний вздох позволяют судить о душе. И мы все молимся о жизни в мире, без насильственной смер­ти, и против внезапной смерти, чтобы дано было время на рас­каяние, и да будем иметь сдер­жан­ную и не­са­мо­надеянную уверенность против смерти в смятении и в не­верии, но пусть никогда мы не будем делать ложных вы­во­дов о людях, ко­то­рых на­стиг­ла подобная смерть. Domini, Domini sunt exitus mor­tis, во власти Господа Все­дер­жи­теля врата смерти, и Он приял Самсона, ко­то­рый покинул этот мир так, что судить об этом поступке очень нелегко, (рассмотрим ли мы со­вер­ши­вшего дей­ст­вие или от действия претерпевших: смерть его собственную или же тех, кого он убил вместе с собой); все же Святой Дух подвиг­нул Св. Ап. Павла прославить его в своем великом перечне,49 и так же делает вся Церковь. Реша­ю­щим днем является не самый день нашей смерти, но весь ход нашей жизни: я благодарен тому, кто мо­лит­ся за меня в час, когда по мне звонит колокол; но еще более я благодарен тому, кто учит меня, чья проповедь ко мне, кто нау­чает, как мне жить, fac hoc et vives, здесь моя защита; уста Гос­пода про­изнесли: «Делай так и ты будешь жить». Но и посту­пая так, я все-таки тоже умру, умру телесной, есте­ственной смертью; но Бог никогда не упо­ми­нает, никогда, по-видимому, не берет в расчет эту смерть, телес­ную, ес­те­ст­венную смерть. Бог не гово­рит: «Живи в добре, и ты умрешь доброй смертью», доброй, зна­чит — легкой, спокойной смер­тью; но «живи в добре здесь, и ты будешь жить в добре вечно». И раз первая часть фразы хорошо соче­тается с последней, то никогда не принимают во вни­ма­ние, никогда не вслушиваются в то, что содер­жит­ся между ними в скобках; так веди добрую жизнь здесь, чтобы она перетекла в вечную жизнь, и не думай, какой смертью мы умрем. Но от­кроет ли врата моей тюрьмы смазанный маслом ключ (благосклонная ко мне и подго­товляющая меня к смерти немощь), или же на­силь­ствен­ная смер­ть разнесет эти врата, или сожжет ярост­ной и не­истовой лихорадкой, все равно они откроют для меня небеса; ибо, от Господа весь ход моей жиз­ни, и во власти Господа Все­держителя врата смерти; и теперь мы будем сле­довать не второму значению этих слов, которое в том, что врата смер­ти суть libe­ratio in morte, забота Бога о том, чтобы душа оста­лась в со­хран­ности, ка­кую бы агонию ни вы­стра­дало тело в час смерти; но пе­рейдем к нашей третьей и последней части: как эти врата смерти стано­вятся liberatio per mortem, нашим избавлением через смерть дру­гого, через смерть Христа.


Sufferentiam Job audiistis et vidistis finem Domini, говорит Св. Иаков, стих 11.50 «Вы слышали о терпении Иова», говорит он; все это время вы де­ла­ли это, ибо в каждом человеке, бедствующем, не­счаст­ном человеке, го­ворит Иов: «Теперь видишь конец Гос­по­ден», сказал этот апостол; это не та конечная цель, ко­­то­рую Гос­подь на­зна­чил Себе (наше спасение), и не та, что Он на­зна­чил нам (жизнь в со­гласии с Ним), но «видишь конец Господен», сказал он; это тот ко­нец, к которому пришел Сам Господь, смерть, причем смерть му­чи­тель­ная и унизительная. Но по­чему Он умер ? И почему такой смер­тью ? Quia Domini Domini sunt exitus mortis (как Св. Ав­гу­стин, толкуя этот текст, отве­чает на вопрос), потому что Богу, Господу на­шему, принад­ле­жали врата смерти; quid apertius dice­re­tur ? — го­ворит он; «что может быть бо­лее очевидным, более яв­ным, чем этот смысл этих слов?» В первой части сти­ха сказано, «Бог наш — Бог во спасение; Deus salvos faciendi», и он по­ни­мает это так: «Бог, который должен нас спасти»; Кто же может быть им, — говорит он, — кроме Иисуса ? И это имя потому было дано Ему, что Он был нам во спасение; Ему, Иисусу, го­во­рит он, Ему, Спасителю, при­над­лежат врата смерти, nec oportuit cum de hac vita alios exitus habere, quam mo­rtis, придя в жизнь в нашем смертном естестве, Он не мог по­кинуть его ина­че, как через смерть. Ideo dictum (гово­рит он), «поэтому ска­зано», Гос­поду Вседержителю принадлежат врата смерти; Ut osten­deretur mori­endo nos salvos facturum, чтобы показать, что Его путь спасти нас был — уме­­реть. И из этого текста Св. Исидор дока­зы­вает, что Христос был во­ис­тину че­ло­веком (что отрицают секты еретиков, столь же много­чис­ленные, как и те, что от­ри­ца­ют, что Он был воистину Богом), потому что Ему, хотя он был Do­­minus Dominus (как повторено в тексте), Господом Все­дер­жи­те­лем, но и пе­ред ним, Господом Все­дер­жителем, стояли врата смерти. Opo­rtu­it cum pati, нельзя сказать больше того, что Христос сказал о Себе: «Это Христос должен вы­страдать»;51 у него не было другого пути, кроме смерти. Таким образом, эта часть на­шей про­по­веди неизбежно должна быть про­поведью о Страстях Хри­стовых. И как вся Его жизнь была не­пре­рыв­ным стра­­да­ни­ем, так и весь наш Великий Пост пусть будет непрерывной Стра­ст­ной Пятницей; но страдальческая жизнь не избавила Христа ни от одного из смертных стра­даний, которые Он перенес тогда; их не стало меньше от того, что перед тем Он вынес много страданий; и ска­занное прежде не умень­шит, но скорее уве­личит вашу пре­дан­ность тому, что вы услышите о Его Стра­стях в день посвященного этому богослужения. Пролив кровь при обрезании, Хри­стос про­лил свою кровь ни каплей меньше в конце, и ваших слез не ста­нет ни ка­п­лей меньше тогда, пролей вы несколько слез сейчас. Поэ­тому сейчас собла­го­во­лите рас­смот­реть вместе со мной, как эти врата смерти были во власти Гос­по­да Вседержителя.


Странно видеть, что Господь Бог, Го­с­подин жизни, спо­со­бен умереть; что Красное море способно вы­сохнуть;52 что сол­н­це спо­соб­но стоять на мес­те;53 что печь семь раз может быть рас­ка­ле­на — и не жечь;54 что го­лод­ные львы способны не растерзать,55 — это странно, чудовищно странно; но еще более стран­но, что Бог спо­собен умереть; а то, что Он действительно будет уми­рать — есть уже преувеличение этой чудовищной странности; но даже при­няв и ее, бу­дет сверхпреувеличением этой чудовищной стран­ности, что Бог умрет, и что неизбежно должен умереть; и non exitus (сказал Св. Августин), Гос­­подь Вседержитель не знал других врат, кроме врат смерти, и oportuit pati — ска­зал Сам Хри­стос, — Христос должен был выстрадать все, и Ему над­ле­жало вы­страдать. Deus ultionum Deus, сказал Давид, Бог есть Бог от­мщения;56 Он не про­шел бы мимо человеческого греха неот­мщен­­ного и без­на­ка­занного. Но ведь, Deus ultionum libere egit (сказано в этом месте), Бог отмщения действует сво­бодно;57 Он казнит и милует, кого хочет;58 помилует ли Он себя ? Нет, не помилует. Dilectio fortis ut mors,59 сила любви равна силе смерти; любовь сильнее; она проникает в смерть, куда ее, конечно же, не при­­гла­шали. Si pos­sibile (сказал Хри­стос), «если возможно, пусть минует меня чаша сия»:60 Его любовь, выраженная прежде в решении, сов­мест­ном с От­цом, сделала это невозможным. Никакие воды не погасят лю­бовь; Хри­стос прошел через мно­гие; любя, Он принял крещение, но Его любовь не угасла; любя, Он оплакал Ие­ру­са­лим, но Его лю­бовь не угасла; Он смешал воду с кро­вью в Своей агонии, но Его любовь не угасла; Он источал кровь, всю до капли из Своих глаз, и из всех Своих пор; источал ее от побоев и терни­й; Господу нашему Богу были уготованы кровавые врата смерти; и они показали Его любовь, но не угасили ее.61


Он не помилует, нет, Он Себя не помилует; не было ничего более свобод­ного, добровольного и независимого, чем смерть Христа; в самом деле, libere egit, Он умер добровольно; но все же, когда мы знаем о завете, который было заключен между Ним и Отцом, мы видим oportuit, некий вид необхо­ди­мо­сти, ле­жав­шей на Христе: Он должен был вы­стра­дать все. С какого же времени идет это обязательство, это oportuit, эта необ­хо­­ди­мость, с какого момента она началась ? Разумеется, это ре­ше­ние, по ко­то­рому Христос должен был выстрадать все, было извечным; но было ли что-то прежде того, что вечно ? — Беско­неч­ная любовь, вечная любовь; со­бла­говолите вдуматься в это дóма, и отнестись серьезно к тому, что ка­кую бы свободу в Христе уме­реть или не умирать мы ни представили себе, эта необ­хо­димость смерти, это решение будет так же вечно, как и сво­бода; как мало, однако, значения придал Он этой необ­хо­ди­мо­сти, этой смерти ? Его Отец на­зы­вает это всего лишь ушибом, всего лишь си­ня­ком на пятке («Змея оста­вит синяк на его пятке»);62 и все же змея направит и осу­ще­ствит Его смерть. Сам Он называет это только крещением, наиболее для Него под­хо­дящим; «Мне предстоит крещение, которым я дол­жен крес­тить­ся»;63 и Он скорбел, пока оно не совершилось; и кре­щением этим была Его смерть. Свя­той Дух называет это радостью: «Ради той радо­сти, что была перед ним, Он пре­тер­пел распятие».64 И Его радость не была ра­до­стью о грядущем воз­на­граж­дении за страдания, но ра­до­сть на­полняла Его даже среди мук, и шла от них. Когда Христос на­зы­вает Свои стра­­дания calicem, ча­шею, и не бо­лее того, («Можете ли пить из моей ча­ши?»),65 — Он гово­рит о ней без нена­ви­сти, без отвращения к ней; это была просто чаша; salus mu­ndo, здоровье для всего мира; и quid retribuem, говорит Давид, «Чем я воздам Гос­по­ду ?» Отвечает вам вместе с Давидом: Accipiam calicem, «Чашу спасе­ния прииму».66 Возь­мите ее, эту чашу спасения, чашу Его стра­даний, сейчас, если не для под­ра­­жа­ния, то хотя бы для рассмотрения, и будьте очевидцами того, как Гос­подь, ко­торый есть Бог, спо­собен даже умереть, умрет и должен будет уме­реть ради вашего спасения.


Что Илия с Моисеем разговаривали с Христом во время Преображе­ния, об этом Св. Матфей67 и Св. Марк68 оба говорят нам; но о чем они го­во­­рили, со­об­щает только Св. Лука69; Dice­bant excessum ejus, говорит он; они раз­го­ва­ри­вали о Его болезни, — о Его смерти, которой надлежало со­вер­шиться в Ие­ру­са­ли­ме. Само слово говорит о Его Исходе, о вратах из на­шего тек­ста: Exitus, — о Его исходе через смерть. Исход Моисея явился про­образом Исходу Господа нашего, когда, проведя Израиль из Египта через Красное Море, предрек этим про­роческим по­ступ­ком, что Христос про­ве­дет чело­ве­чество через море Своей кро­ви, а Исход Илии, и выход его за вра­та этого мира, был прооб­ра­зом воз­несения Христа. Оба они, несомненно, получили великое удо­­в­летворение, раз­говаривая с нашим бла­го­сло­вен­ным Госпо­дом de excessu ejus, о полном пре­тво­рении этих исходов в Его смерти, которая должна была со­ве­р­ши­ться в Иеру­салиме. Наше размышление о Его смерти должно быть внутренним, и поражать нас тем больше, что речь идет об уже совер­шившемся. Древним римлянам была свойственна деликатность и презрение к имени смерти, они не именовали смерть даже в своих за­ве­ща­ниях; они не гово­ри­ли в них: si mori contingat, но: si quid humanitus contin­gat, то есть не «если» или же «когда я умру», но «когда случится со мной то, что свойственно человеку». Но может ли память или упоминание о нашей смер­ти раздражать и терзать нас, ежед­невно говорящих о смерти Христа, — Он был распят, умер и по­гре­бен ? В наше теперешнее время среди нас есть та­кие, кто вполне свободно называют смерть, и смерть Господа, но лишь в бо­го­противных клятвах и в проклятиях. Не­сча­ст­ны люди, о ко­м впо­след­ст­вии скажут: они никогда не вспо­минали об Иисусе, потому что они слиш­ком часто поминали Его; они услышат, как Иисус скажет им: Nescivi vos, «Я ни­когда не знал вас»,70 потому что они были слишком бесцеремонны с Ним. Мо­исей и Илия говорили с Христом о Его смерти только в святом и ра­дост­ном смысле, как о благости, которая сни­зой­дет на них и на весь мир бла­го­даря ей. Речи о религии должны вестись не ради любопытства, а ради вос­пита­ния. И они гово­ри­ли с Христом о Его смерти в ту пору, когда Его сла­ва была наивеличайшей, какую Он когда-либо согласился принять в этом ми­ре: в час Его Пре­об­ра­­жения. А мы боимся гово­рить великим мира сего о смер­ти, но раздуваем в них тщеславное мнение об их бес­смер­тии и не­из­менности. Но Bonum est nobis esse hic, (как сказал Св. Петр),71 благо для нас пребывать здесь, в размышлении о Его смер­ти, и поэтому про­не­сем наш сосуд, (нашу преданность), несколько шагов по пути, ко­то­рые прошел Гос­подь Бог в тот день к вратам Своей смерти.


Возьми последний Его день, с того часа, когда Христос ел пасху в четверг, до того часа, когда Он умер на следующий день. В твоей пре­дан­ности Богу сделай этот день твоим сегодняшним днем, и рас­смот­ри, что делал Он, и вспомни, что сделал ты. Перед тем, как учре­дить и сотворить таинство Причастия (что было со­вер­шено после вкушения пасхи), Он про­явил смирение, умыв ноги Своим уче­ни­кам; даже Петру, который сперва про­­ти­вился этому.72 Готовясь к святому и бла­го­сло­венному таинству, искал ли ты, с искренним смирением, примирения со всем миром, даже с теми, кто был против, и отверг твои шаги к при­мирению ? Если это так, и не иначе, то ты провел первую часть этого, Его послед­него, дня, в согласии с Ним. После причастия, Он провел время, оставшееся до ночи, в молитве, псалмах73 и проповеди. Счел ли ты, что достойное принятие причастия включает пре­бывание в святости и после приобщения, а не только при­го­тов­ление к не­му ? Поступив так, ты в этом также достиг согласия с Христом: именно так Он провел время, оставшееся Ему до ночи. Ночью Он отправился в сад мо­ли­ться, и Он молился prolixius, прилежнее;74 Он молился долго. Как долго ? В тексте ска­зано, что он молился раз за разом трижды, и что, вернувшись к ученикам после первой молитвы, и най­дя их спя­щими, сказал: «Так ли не могли вы один час бодр­ст­вовать со мною ?»75 Из этого можно вывести, что он мо­лил­ся три ча­са. Я не смею спросить тебя, куда ты направился, и как ты рас­по­ря­дил­ся собою, когда стемнело, и после. Если это время ты провел, бла­го­че­стиво вверив себя Богу и под­чинил Ему свою волю, тогда ты провел время в согласии с Ним. В эти часы и в этих молитвах были Его агония и кровавый пот.76 Я хочу надеяться, что ты мо­лил­ся; но не обычной повседневной мо­лит­вой, а молитвой с настоящими слезами, творимой в готовности про­лить кровь за Его славу, если понадобится; в ней ты пребудешь в согласии с Ним. Около по­луночи Он был схвачен и с по­целуем лишен свободы. Не так ли и ты ? Не слишком ли велико твое сходство с Ним в этом ? Не твой ли это слу­чай, более чем буквально точ­ный ? Быть схваченным в полночь, и с по­це­луем лишиться сво­боды ? Оттуда Его привели обратно в Иерусалим; сна­ча­ла к Анне, затем к Каиафе и там в этот поздний час Его до­пра­шивали, би­чевали, и передали под стражу на­чаль­ников, которые изде­ва­лись над Ним и глумились, завязывали лицо, плевали в лицо, по­носили Его бо­го­хуль­ствен­ными словами, и наносили изощрен­ные удары, о чем говорится в Еван­ге­лии. Gallicinium, петушиное пе­ние, которое при­звало Петра к раска­я­нию, при­шлось на это вре­мя. Как ты провел все это время прошедшей ночью, ты знаешь. Если ты совершил что-либо, что заслу­жи­ло слезы Петра, и не про­лил их, пусть я буду тебе петухом: раскайся сейчас; сейчас твой Гос­подь (в не­до­стойнейшем из Его слуг) оглянулся на тебя, раскайся сейчас. Рано ут­ром, как только рассвело, иудеи собрали совет в доме перво­свя­щен­ника, и со­гла­си­ли свои свидетельства против Него, а затем отвели Его к Пилату, который должен был судить Его. Обвинил ли ты себя, про­снув­шись утром, и был ли ты готов скорее признать ложные об­ви­не­ни­я и счи­­тать грешными свои поступки, в которых греха не было, чем с­кры­вать и оправ­­дывать на­сто­ящие грехи ? Если так, ты провел этот час в со­гла­сии с Ним. Пилат не нашел доказательств Его вины; ради своего спокойствия и угождая Ироду, тетрарху Га­ли­леи, который был в это время в Иерусалиме, (Хри­стос, буду­чи галилеянином, отно­сился к его юрисдикции), Пи­лат по­слал Его к Иро­ду; но, скорее как сумасшедшего, чем как злодея, Ирод с презрением ото­слал Его обратно к Пилату, чтобы тот вел судебное раз­би­ра­тель­ство против Него; и было это около восьми часов. Го­тов ли был ты пой­ти на этот допрос, это судебное разбирательство, это за­то­чение и пр­е­сле­до­вание твоей совести, чтобы перетрясти ее, пройти по ней от грехов твоей юно­сти до твоих нынешних грехов, от грехов твоей постели до грехов твоей службы, и от их сущности до их об­стоятельств ? Тогда это время ты провел подобно твоему Спасителю. Пилат спа­с бы Христа, ис­поль­зуя при­ви­легию дня, по­тому что в тот день одного узника осво­бож­дали; но они выбрали Варрав­у. Пилат спас бы Его от смер­ти, удовлет­вор­ив их ярость но­вым­и мучениями: кнутом, терновым венцом, насмешками и по­зо­рящими оскорблениями; но это не удалось; они настояли на распятии. Пытался ли ты искупить свой грех по­стом, милостынею, бдением и умерщв­ле­нием плоти, с тем, чтобы уго­дить суду Божию ? Из этого ничего не вый­дет, это неверный путь. Мы настаиваем на полном рас­пятии того греха, который правит тобой, и толь­ко этим ты достигнешь со­гласия со Христом. К полу­дню Пилат огласил приговор; и они так спе­шили совершить казнь, что вскоре после полудня Он был уже на кресте. И вот, это святое тело там висит на кресте, кре­щен­ное вновь собственным потом и слезами, заживо баль­за­мированное соб­ствен­ной кровью. Вот они, недра и суть со­страдания, столь наглядно явлен­ного, что ты можешь видеть его сквозь Его раны. Вот чу­де­сные глаза, свет коих померк, как солн­це, устыдившееся остаться и скры­в­шее свой свет. И вот Сын Божий, ко­то­рый никогда не был одним из нас, но теперь новым путем пришел к нам, приняв на­шу природу, предает душу, ко­то­рую никогда не выпускал из рук Своих Отец, в руки Своего Отца. Пе­редает, как никогда раньше, отпуская ее по собственной до­брой воле; и, поскольку Господу Все­дер­жителю принадлежат врата смерти, то, по Сво­ему соб­ствен­но­му реше­нию, Он непременно должен умереть; не через раны и рубцы, кото­рые они нанесли Его святому телу, исходит Его душа, но Он сам emisit, Он испус­тил дух: и как Бог вдохнул душу в первого Ада­ма, так Христос, второй Адам, вы­дох­нул ее в руки Богу. Здесь мы оста­в­ляем вас, в этой бла­го­словенной зави­си­мо­сти, чтобы вы поло­жи­лись на Него, лежа­щего на кресте. Здесь, омывшись в купели Его слез, приобщаясь к крови Его ран, ляжешь с миром в Его могилу, до поры, когда Он помилует вас вос­кре­се­ни­ем из мертвых, и воз­не­сением в Царство, которое Он обрел для вас не­пред­ставимой ценой Своей нетленной крови. Аминь.

ПРИМЕЧАНИЯ


Авторы перевода выражают сердечную благодарность Н.Б. Янковской и А.В. Ивановой за помощь в подготовке публикации. В 2008 году при подготовке интернет-публикации некоторые ссылки исправлены и дополнены по переводу Ольги Седаковой, в кн. «Джон Донн. По ком звонит колокол», М. 2004. Первые ссылки на Псалтирь, если не указано иначе, даны по Библии Короля Якова (King James Bible).

1Н. А. Ерофеев. Туманный Альбион. Англия и англичане глазами русских 1825–1853 гг. М., 1982. с.236.

2Готовится издание проповеди Нестора Соловецкого в качестве приложения к статье М. А. Аникина и В. А. Чернецова «К истории собора Спаса Нерукотворного обра­за в Государственном Эрмитаже» // «Наше наследие» (в печати в 1993 году. При подготовке к публикации в Интернете в 2008 году мне не удалось найти сведения об этой статье на сайте журнала «Наше наследие» - А.Я.).

3П. Е. Бухаркин, Православная церковь и русская литература в XVIII – XIX веках, СПб., 1996.

4J. Donne, Pseudo-Martyr, 1610, 'Advertisement to the Reader'.

5О поэзии Джона Донна в контексте эпохи см. А. Н. Горбунов, Джон Донн и английская поэзия XVI–XVII вв., М., 1993 ; С. А. Макуренкова, Джон Данн: поэтика и риторика, М., 1994.

6Цит. по : A.J. Smith, Donne's Reputation, in: John Donne: Essays in Celebration, London, 1972, p.2.

7J. Donne, Letters to Severall Persons of Honour, 1651, p. 50–51, 48. (Цит. по : Bald R.C. John Donne: A Life, Oxford, 1970, p. 230).

8Walton I., Lives, Oxford, 1927 (reprint of the 1675 ed.) p. 45–46.

9Ibid., p. 62. Молодой церковнослужитель, Дэниел Дарнелли, так передал в латин­ских стихах впечатление от проповеди Донна:


Я видел,

слышал и цепенел всякий раз, когда проповедник

в храме Павла стоял, приковав к себе взоры народа,

облегчая сердца величавой дивностью речи

Нестора (меда любого слаще его было слово).

В день этот он раскрыл пред народом таинство смерти

не избывное, что и представить себе невозможно.

Молча все ловят слова, им дивятся, их вновь повторяют.

Он же, уже изменив и форму и способы речи,

стал говорить о печальных вещах — о судьбе и плачевном

времени смерти: тела обратятся в прах изначальный.

Только и видно, как жалобно стонут, трясутся в рыданьях,

Каплями слезы глаза оросили. Отец наш Небесный

так пожелал изложить предреченное для потрясенных,

чтобы запомнили голос знакомый, божественный разум,

чтобы от слышанных слов о Суде поникли бы толпы

в час, когда он говорит и царит на высоком амвоне.

Эта элегия была присоединена к изданию Донновских стихов, в новое время опу­бли­ко­ва­на в классическом собрании The Poems of John Donne, ed. H. J. C. Grierson. 2 vols. Oxford, 1912. Цит. по: Bald., op. cit., 408. Перевод Н.Н. Казанского.

10Walton, Lives. Цит. по: The Complete Poetry and Selected Prose of John Donne. N.Y., 1941, p. 390–427.

11J. Donne, Devotions: Upon Emergent Occasions; последнее издание: Oxford, 1987.

12Bald, op. cit., p. 186.

13"This twilight of two yeares...", cf. Bald, op. cit., p.173.

14Само название, «Death’s Duel», по-видимому, не принадлежит Донну. Проповедь была внесена в из­да­тель­ский регистр 30 сентября 1631 г. На­зва­ние книги в этой записи отсут­ст­во­вало, но выше, в записи за 13 июня, числится «книга W. C. [поэта Уолтера Коль­­ма­на] под на­зва­нием Поединок со смер­тью». Она вышла, — вероятно, позже про­поведи, — под наз­ванием La Dance Ma­cabre, or Death's Duell; на по­­следней стра­нице Кольман по­местил сти­хо­творную «Авторскую Апо­ло­гию на­зва­ния этой книги, вредоносно пе­ре­не­сен­ного Роджером Ма­чил­лом на Про­по­ведь Доктора Донна». Мачилл был публи­ка­тором про­по­веди.

15Пересказанный здесь фрагмент жизнеописания Донна (Walton, Lives) приведен в: Bald, op. cit., p. 530.

16Цит. по: Bald, op. cit., p. 534. Перевод Н. Н. Казанского.

1Пс. 68, 21, в Синодальном переводе Пс. 67, 21.

2На который написана проповедь.

3 В Синодальной Библии Пс. 115, 6.

4 В Синодальной Библии Пс. 113, 13-14.

5 Ср. Пс. 138, 14.

6 В Синодальной Библии Пс. 138, 6.

7 В Синодальной Библии Пс. 138, 14.

8Иов. 10, 8.

9 «Заключил чрево их», Быт. 16, 2; 20,18; 1 Цар 1,5; Ис 66,9.

10 Ис. 37, 3.

11 Ос. 9, 14.

12 Рим. 7, 24.

13 Иер. 1, 5.

14 Исх. 2, 3. В русском переводе: «корзинка из тростника», в Библии Короля Якова: «камышовый ковчежец».

15 Быт. 4, 1.

16 Ин 14, 2.

17Мф. 8, 18–20.

18 В Синодальной Библии Пс. 113, 24.

19 Евр. 13, 14. (Ср. Иез. 33, 25–28.)

20 Быт. 47, 9.

21 «Все сии умерли в вере, не получивши обетований, а только издали видели оные, и радовались, и говорили о себе, что они странники и пришельцы на земле. Ибо те, которые так говорят, показывают, что они ищут отечества». Евр 11, 13-14.

22Иов. 10, 18–19 (Ср. Иов. 3, 11; 3, 16.)

23 Исход 16, 3.

243 Цар. 19, 3–4.

25Ион. 4, 3.

26Ион, 4, 9.

271 Кор. 15, 30–31.

28 Пс. 44, 22. (В Синодальной Библии Пс. 43, 23.)

29 Пс. 51, 5. (В Синодальной Библии Пс. 50, 7.)

30 Еф. 2, 3.

31 Откр. 1, 18.

32 «…состав из смирны и алоя, литр около ста». (Ин. 19, 38-39.)

33 1 Кор. 15, 53.

34Пс. 16, 10 (В Синодальной Библии Псалом 15.)

35 Мф. 26, 39.

36Деян. 2, 25-27.

37 Деян. 13, 34.

38Деян. 13, 33

39Деян. 13, 35.

40 1 Кор. 15, 51 слл.

41Иов 17, 13–14.

42 Иов 21, 23-26.

43 Ис. 14, 11.

44 1 Кор. 6, 19.

45 Ис. 41, 14.

46Иез. 37, 1–3.

47Иез. 37, 5–10.

48 Да.н 3, 17.

49 Евр. 11, 32.

50«Стих 11» — так у Донна (Иаков 5, 11). В синодальном переводе: «Вы слышали о терпении Иова и видели ко­нец оного от Господа, ибо Господь весьма милосерд и сострадателен». В толковании дан­­но­го места Донн следует блаженному Августину. Православная традиция понимает это ме­сто не как слова о смерти и прославлении Господа, а, основываясь на второй половине сти­ха, как относящиеся непосредственно к Иову (дарованная Господом награда за его тер­пе­ние), добавляя указательное местоимение «оного». Обратим внимание, что и в латинском, и в греческом тек­сте употреблен родительный падеж без предлога: finem Domini, to telon kyriu. Напомним, что и латинское finis, и греческое to telon, и английское the end (употребленное здесь у Дон­на) означают и «конец» и «цель».

51 Лк. 24, 26.

52 Исх. 14, 21.

53 Нав. 10, 13.

54 Дан. 3, 19-27.

55 Дан. 6, 16-22.

56 Пс. 94, 1 (В Синодальной Библии Пс. 93, 1.

57 Там же. В Синодальном переводе этих слов нет.

58 Рим. 9, 18.

59 Песн. 8, 6.

60 Мк. 14, 36.

61 «Никакие воды не погасят лю­бовь» (Песн. 8, 7) — в оригинале «many waters quench not love», где quench означает и «гасить, ту­шить», и «утолять». Какое значение здесь правильнее ? В английском при­сут­ст­ву­ют оба. Далее, в том же абзаце, где идет перечисление, — «любя, Он принял крещение, но Его лю­бовь не уга­сла ; любя, Он оплакал Ие­ру­са­лим, но Его лю­бовь не угасла», и т.д., в ан­глий­ском тек­сте каждый раз стоит: but his love determined not there. To determine имеет в том чи­сле и спе­цифическое значение юридического термина «истекать» (о сроке аренды и т.д.), которое используется в этом месте; речь идет о том, что вплоть до распятия жажда не утоляется, любовь не гаснет и срок не истек. В тексте оригинала, с помощью двух слов, достигнута тройная образность.

62Напр., Быт. 3, 14–15. «14. И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, про­­клят ты перед всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чре­ве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей. 15. И вражду положу между то­бою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее: оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту.» Согласно «Толковой Библии», СПб., 1904–1907 (ре­принт: Сток­гольм, 1987) т.1, с.28, «довольно близкие аналогии этому образу встре­ча­ют­ся и в дру­гих местах Св.Писания (Рим. 16,20 и др.)».

63 Лк. 12, 50.

64 Ев. 12, 2. В синодальном переводе иначе: «вместо предлежащей Ему радости претерпел крест».

65 Мф 20, 22.

66 Пс. 116, 13, в синодальном переводе Пс. 115, 4.

67Мф. 17, 3.

68Мк. 9, 4.

69Лк. 9, 31.

70 Мф. 7, 23, ср. Лк. 13, 25.

71Мф. 17, 4; Лк. 9, 32–33.

72 Ин. 13, 6-8.

73 Ольга Седовская добавила необходимое здесь примечание, показывая, откуда Донну известно о псалмах: «И воспевши пошли на гору Елеонскую» (Мк. 14, 26).

74 Лк. 22, 44.

75Мф.26, 40.

76 Лк. 22, 44.

20